XXIX Международный конкурс научно-исследовательских и творческих работ учащихся
Старт в науке
«Я родом не из детства — из войны»: судьба и поэзия Ю. Друниной
Автор работы награжден дипломом победителя II степени
Полная версия работы доступна во вкладке "Файлы работы" в формате PDF
Я родилась там, где в далёком сорок первом, несмотря на пули и взрывы, рыла противотанковые рвы девчонка с двумя косами, будучи немного младше меня. Можайск – город, в котором я провела большую часть своей жизни, там, где я босиком бегала по полям, даже не подозревая о том, что когда-то за этот небольшой городок, как за соломинку, цеплялась Москва, когда враг практически одной ногой уже был в столице. Мои родители тоже выросли в Можайске, а мой дедушка был главным агрономом и следил за полями, на которых, во время войны, рвались мины. Наверное, поэтому история Ю. Друниной для меня не просто абзац в исторической книге, а окно, в которое одновременно смотрели две девочки, но одна видела счастливый мир, а вторая только разруху, голод, смерть и боль.
В конце лета 1941 года, немцы, как голодные псы на лакомую кость, рвались к Москве. Женщинам, подросткам и старикам было приказано рыть укрепления – окопы, противотанковые рвы, блиндажи. Нужных средств, как, например, сапёрной лопаты, конечно, на всех не хватило, из-за чего люди работали всем, что могли найти. В одну из таких бригад и попала Ю. Друнина, шестнадцатилетняя москвичка, только что окончившая курсы медсестёр при Красном кресте. Многие подростки, ради того, чтобы защищать Родину на фронте, приписывали себе год, иногда два и больше. Ю. Друнина не была исключением. Её документы не проверили, в тот момент брали всех.
Оборонная линия рылась прямо по можайским полям, по тем самым, где мы часто гуляли всей семьёй. Мне даже представить сложно на сколько десятков километров растянулись эти рвы, а тянулись они от самих Бородинских полей в сторону Гжатска и Вязьмы. Люди жили и дышали этими укреплениями, вдоль них тянулись палатки, кто-то вырыл себе землянки, но все спали прямо на земле, а ели из полевых кухонь. Рядом работали ополченцы – москвичи, добровольцы, люди мирных профессий, которым выдали винтовки вперемешку с лопатами.
Иногда, прочитав очередную статью о Юлии, я представляю именно тот день, когда она перестала быть просто девчонкой с лопатой в руках. Ночью, из-за вражеских «Юнкерсов», по тревоге подняли дивизию народного ополчения, которая даже в то время, когда мы обычно спим, рыла блиндажи. Юная медсестричка старалась не отставать от ополченцев, ведь они стали ей почти как семья. Они двигались на запад по лесной дороге, когда по ним открыли плотный миномётный огонь, именно тогда шестнадцатилетняя Ю. Друнина оказалась в боевом строю. Но несмотря на то, что так близко войну она видела впервые, девчонка не растерялась и делала то, чему научилась в Москве: перевязывала раненных. К сожалению, получилось так, что в хаосе боёв она потеряла своих ополченцев и вскоре оказалась в расположении пехотного полка. Комбат решил оставить её, ведь их санитарка погибла, а раненых было много. Так шестнадцатилетняя девушка стала единственной надеждой искалеченных бойцов. Командир батальона – о нём Ю. Друнина позже вспоминала как о своей первой, пылкой, юношеской любви – повёл батальон на прорыв.
В конце сентября их дивизия оказалась в кольце. Тринадцать суток небольшая группа пробиралась к своим по вражеским тылам. Они шли, ползли, бежали, натыкаясь на немцев, теряя товарищей. Опухшие, измученные, ведомые одной мыслью – пробиться. Ю. Друнина позже вспоминала: «Случались и минуты отчаяния, безразличия, отупения, но чаще для этого просто не было времени – все душевные и физические силы были сконцентрированы на какой-нибудь одной конкретной задаче: незаметно проскочить шоссе, по которому то и дело проносились немецкие машины, или, вжавшись в землю, молиться, чтобы фашист, забредший по нужде в кусты, не обнаружил тебя. А надо всем – панический ужас, ужас перед пленом. У меня, девушки, он был острее, чем у мужчин. Наверное, этот ужас здорово помогал мне, потому что был сильнее страха смерти».
Когда им удалось вырваться из окружения, выживших в полку осталось считанные единицы, а Юлию оглушило взрывной волной. Несмотря на это она выжила и, пройдя долгий путь, она вернулась сначала в Можайск, а после обратно в Москву. Именно пережитое тогда легло в основу её знаменитых строк, написанных позже, в госпитале, в сорок третьем:
Я только раз видала рукопашный,
Раз – наяву. И тысячи – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне
Это четверостишие обессмертило имя Друниной. Но до этого было ещё далеко.
В Москве Ю. Друнина узнала, что её срочно разыскивает отец. В. П. Друнин – учитель истории, человек образованный, интеллигентный, с молодых лет прививший дочери любовь к книгам и поэтическому слову. Спустя некоторое время раздумий, девочка поехала в Сибирь к отцу.
Я никогда не была в том городе, которой носит название Заводоуковск, но могу представить себе, как он, окружённый деревьями, стал свидетелем личной трагедии Юлии – в начале сорок второго, прямо на руках у семнадцатилетней девочки умер её отец от повторного инсульта. Именно тогда она поняла, что больше в Сибири её ничего не держит, и продолжила свой тернистый пусть на фронт.
Спустя многие попытки Ю. Друнина получила распределение в санитарное управление Второго Белорусского фронта, а оттуда — в 667-й стрелковый полк 218-й стрелковой дивизии.
В этом же полку воевала санинструктор З. Самсонова — отчаянная девушка, вынесшая с поля боя пятьдесят раненых и лично уничтожившая десять фрицев. Она погибла двадцать седьмого января сорок четвёртого года от пули немецкого снайпера. Посмертно ей было присвоено звание Героя Советского Союза. Ю. Друнина посвятит ей стихотворение «Зинка» — одно из самых пронзительных и известных в русской военной поэзии. Строки оттуда знают наизусть:
Знаешь, Зинка, я против грусти,
Но сегодня она не в счёт.
Где-то, в яблочном захолустье,
Мама, мамка твоя живёт…
И дальше — то, что не может читать без кома в горле ни один человек, хоть раз слышавший это:
Я не знаю, как написать ей,
Чтоб тебя она не ждала?!
Работа санинструктора на фронте — это выносить из-под огня израненных, искалеченных мужчин, перевязывать, останавливать кровотечения, делать уколы, держать за руку умирающих. Ю. Друнина боялась крови — об этом мало кто знал. Не раз ей приходилось брать себя в руки, чтобы не потерять сознание. Но она не отступала. В одном из боёв сорок третьего года осколок снаряда вошёл Юле в шею слева и застрял в нескольких миллиметрах от сонной артерии. Она не поняла серьёзности раны — просто замотала шею бинтами и продолжала работать, спасать других. Силы ушли внезапно: она потеряла сознание и очнулась уже в госпитале. Врач только качал головой: ещё пара миллиметров — и конец.
После госпиталя Друнину признали инвалидом и комиссовали. Но она не сдалась. Добилась возвращения в строй — и попала в 1038-й самоходный артиллерийский полк Третьего Прибалтийского фронта. Освобождала Псковскую область и Прибалтику. В одном из боёв была снова контужена, и двадцать первого ноября сорок четвёртого года её окончательно признали негодной к несению военной службы. Война для Ю. Друниной закончилась. Ей было двадцать лет.
Спустя много лет, после войны в строчках стихах Юлии начали снова проявляться нотки любви, свободы и воздушности. Но даже эта перемена не спасла поэтессу от того, что не смогла осуществить война – она сама лишила себя жизни, которую так жаждала заполучить смерть в военное время.
Когда я снова и снова читаю стихи Друниной, хоть дома, хоть на большой сцене, я словно говорю от имени девушки, которая в шестнадцать лет ушла на фронт. Я чувствую гордость за то, что моим голосом живёт та, чью жизнь сломала война, но не сломило желание делиться с миром своим творчеством.
Для меня её история — это не только память о войне, но и тихий урок мужества. Оно бывает не в подвигах, о которых кричат газеты, а в простых, но невероятно трудных делах, которые кто-то должен делать, даже когда страшно. Шестнадцатилетняя девочка, переходившая Тобол по брёвнам, чтобы попасть на фронт. Семнадцатилетняя, хоронившая отца в сибирской тайге. Восемнадцатилетняя, заматывавшая бинтами рану в два миллиметрах от сонной артерии — и продолжавшая спасать других. Двадцатилетняя старшина медицинской службы, для которой война была уже позади, а впереди — целая жизнь, вся пропитанная ею.
Я росла там, где она рыла окопы и ползла под огнём. Если я хоть на миг могу почувствовать то, что чувствовала она, — значит, память жива, и её голос, даже спустя много лет, ещё может бередить сердца других людей. Окно, в которое смотрело две девочки, объединило сердца разных поколений в один общий ритм и не закрыло глаза на правду. Ю. Друнина написала об этих местах так, как могла написать только та, кто прошёл через них — не с пером в руках, а с санитарной сумкой, под огнём, в окружении, по грязи и снегу. И, может быть, именно потому, что я выросла на этой земле, я чувствую каждую её строку не как текст, а как пульс — живой, неровный, неостановимый.